Так прошло еще двое суток. Днем Кристина смотрела в зеркало и с тоской осознавала, насколько все это измучило ее. Глаза, казавшиеся огромными, горели лихорадочным огнем на бледном осунувшемся лице. Будто погруженная в сомнамбулическую отстраненность, она медленно бродила по квартире…
На третьи сутки, ночью, она забылась тяжелым сном, сидя на диване перед телевизором. Было что-то около часа ночи. Экран мерцал голубоватым светом, а по потолку скользили отблески фар изредка проезжавших машин. Дыхание ребенка вдруг стало прерывистым и шумным, но Кристина уже не слышала этого.
Через некоторое время она вздрогнула и очнулась. Медленно, очень медленно она повернула голову в сторону кресла. Оно тонуло в глубокой тени в углу, но луч света вдруг упал на него и Кристина тихо, почти по-собачьи завыла.
В кресле сидела кукла. Вернее, теперь это было только туловище с головой. Голова все так же нелепо склонялась вперед.
Ребенок кричал во сне. Его крики становились нечеловеческими, непонятно было – боль ли это или ночной кошмар. Кристина бросилась в спальню. Ребенок метался на кровати, его лицо и грудь покрылись испариной. Простыня оказалась влажной. Когда она склонилась над ним, он судорожно вцепился руками в ее шею. Новое, не испытанное ранее ощущение поразило ее, как удар молнии, – его руки были холодными, как дно могилы…
Только через час Кристина сумела успокоить ребенка и немного успокоилась сама, если ее состояние можно было назвать покоем. Ей казалось невероятно трудным дотронуться до куклы, но она не могла ждать до утра и пересилила себя. Кристина взяла игрушку за шею и вынесла на улицу.
На дворе стояла промозглая осень. Во всем доме светилось только окно ее спальни. Почти наощупь она нашла контейнер для мусора. Но и теперь не пришло облегчение. На ней был только легкий плащ, но Кристина чувствовала, что вся горит. Она поднесла к лицу левую руку. Рука была липкой и неестественно белой. Тонкие пальцы мелко дрожали.