Да и как заформализованная до предела процедура расследования, которая, подобно бою быков, расписана до мельчайших подробностей, может быть интересной, если любые действия разложены по полочкам и не допускают ни малейшего отступления от раз и навсегда заведенного порядка? Тут даже ночная перестрелка в аллеях парка оборачивается рутиной с неизбежным отчетом в трех экземплярах. Рутина же, наложивши на постоянную усталость, запросто может довести тебя до такого состояния, что ты уже не в состоянии будешь с ходу сказать, январь сейчас стоит на дворе или февраль.

Что же касается отвращения, то ты начинаешь испытывать его только в том случае, если усталость и рутина не помешали тебе сохранить человеческий облик. Некоторым полицейским сохранить его явно не удалось. Но если ты его все-таки сохранил и остался, несмотря ни на что, человеком, то иногда ты просто приходишь в ужас от того, на что бывают способны люди. Ты, конечно, способен понять и простить ложь, потому что в повседневной жизни и сам нередко прибегаешь к ней, чтобы облегчить себе жизнь и вообще, чтобы машина человеческого бытия, которую слишком откровенная правда может привести в негодность, продолжала вертеться. Ты способен понять и кражу, поскольку в детстве, когда тебе было лет пять или шесть, тебе самому случалось стащить особенно приглянувшийся карандаш или игрушечный самолетик. Ты даже можешь понять убийство, потому что где-то в самых затаенных уголках твоей души прячется чувство ненависти, способное подтолкнуть к убийству. Все эти вещи ты, естественно, можешь как-то понять, но тем не менее ты не можешь не испытывать отвращения к ним, если они постоянно обрушиваются на тебя непрерывным потоком, когда тебе на каждом шагу, день изо дня приходится встречаться со лгунами, ворами и убийцами, когда тебе начинает казаться, что все человеческие чувства оказываются приостановленными именно на те восемь, двенадцать или тридцать шесть часов, когда ты сидишь в дежурке или на телефоне.